Глава шестнадцатая. ЭТАЖИ ГИЛЕИ.

Трудно коротко выразить впечатление, которое человек испытывает, войдя вглубь гилей, и еще труднее то, которое получает при выходе. Эти впечатления так сильны, многообразны и противоречивы, что возникающие чувства можно только перечислить. Легче всего это сделать в том порядке, в каком они возникают.
Так что же такое гилея? Ослепительная красавица?! Да. (Первая минута). Подавляющий великолепием дворец?! Безусловно. (Первый день). Дикое нагромождение кричащих красок и вычурных форм?! О, конечно! (Первая неделя). Приторно благоухающий клозет?! К этой мысли человек приходит через месяц. Каторжная тюрьма! Застенок в подвале! Зеленый ад! Ага, наконец-то! Ну, теперь видно, что вы пересекли большой лесной массив под экватором и знаете, о чем говорите.
Вы помните, что спутники Колумба закричали «Земля!» при виде какого-то острова и, сойдя на берег, опустились на колени и поцеловали землю. Перебравшись через Танезруфт, пустыню в пустыне длиной в пятьсот километров, люди при виде первого оазиса также кричат «Земля!» и испытывают желание поцеловать первый зеленый листок. Ну, так знайте же: при выходе из Итурийских трущоб, после пятисот километров пути, вы также испытываете этот взрыв чувств. Стоя спиной к зловещей черной стене леса, от которого до вас еще будут доноситься удушливые испарения, вы в первый раз выпрямитесь во весь рост и будете вдыхать полной грудью здоровый воздух саванны и жадно глядеть вдаль.
Экваториальный лес постоянно в цвету и в плодах. Лист живет два-три года, на дереве одни листья в почках, другие — в разных стадиях развития, третьи — в разных стадиях увядания; тут вечная весна и осень. Лес всегда многоцветен и богат. Верхний этаж — это жилище мелких птиц, которым не страшны орлы. Они окрашены природой под прелестнейшие цветы: куда ни глянь, они стайками носятся меж стволов и лиан. С утра и до вечера здесь неумолчно гремит тысячеголосый радостный хор — кажется, что все кругом не только играет красками и благоухает, но и чирикает, посвистывает, прищелкивает. Огромные бабочки порхают звездными скоплениями: меж стволов плывут и крутятся длинные изумрудные и рубиновые облака. После дождя взовьются первые сверкающие бабочки — и кажется, будто дождь смыл немножко краски с безумно ярких цветов и теперь они плачут разноцветными слезами. А потом солнце заиграет на бесчисленных капельках, птичий хор дружно грянет свою кантату, цветы яростно выбросят запахи, и они повиснут плотной стеной — и тогда экваториальный лес предстанет во всем своем великолепии перед очарованным человеком, который стоит, умиленный, восхищенный, пораженный, и думает: «Не волшебный ли это сон? О, какое счастье жить в этом мире!»
С самолета джунгли кажутся травяным ковром, над которым изредка возвышаются невысокие редкие деревья. На самом же деле это кроны высоченных деревьев. Они сдвинулись тесно, но все же не касаются друг друга. У подножья стволов — лианы, свои и «чужие», то есть те, которые проходят насквозь и уходят вверх, в невидимый отсюда солнечный санаторий. Здесь же колеблющиеся снопы лучей, которые прорываются сверху и шарят в прозрачной зеленой тени, и случайное дуновение ветерка, и умеренная приглушенность звуков. Раздается голос кукушки, глуховатое воркование голубей. Изредка каркнет большая птица, и снова тихо, жужжат осы, пчелы и шмели. Тишину нарушают резкие вопли обезьян и их неугомонная возня. Где-то высоко дунет ветер, а здесь зашевелятся и поползут в зеленом полумраке золотые снопы солнечного света и выхватят из тени то летящую по воздуху маму-обезьяну с детенышами на спине, то висящего на хвосте папу с крупными плодами в руках, то детишек, которые уселись на длинной ветви и деловито ищут насекомых друг у друга. Потом вдруг крик, смятение, бегство — и солнечный луч обнаруживает пятнистую спину крадущегося хищника.
Стволы в этом этаже извилисты и богаты ветвями, буквально из каждой неровности торчат бесчисленные пучки сочной зелени — эпифиты; паразиты пробрались сюда и прочно закрепились, как передовой отряд той лохматой зеленой армии, основные силы которой вы увидите ниже. Со всех сторон глядят прекрасные орхидеи, их ядовитый аромат повис в спертом воздухе. Лианы достигают двухсот метров длины, взбираются на самые высокие деревья и оттуда спускаются опять до земли; они перекинулись с дерева на дерево, кружевами и кольцами вьются по ветвям, узлам и спиралями повисли в воздухе, осыпанные цветами и птичьими гнездами, около которых хлопочут пестрые попугаи, и сами похожие на цветы. Вокруг так много пышной зелени, что цветов как будто меньше— они прикрыты буйной порослью эпифитов. Спускаемся ниже.
Здесь уже темнее. Зеленая прозрачная тень стала зелено-серым сумраком, снопы света превратились в одиночные лучи, которые золотыми стрелами проткнули неясные контуры леса, на этом уровне создающего впечатление тесной и серой коробки. На каждом листке повисла капля испарины, и листья изменились: они не протянулись лодочкой-ладошкой в погоне за дождевой водой, а стоят ребром или торчком, потому что тут влаги более чем достаточно и каждая лишняя капля — нагрузка. На стволах и ветвях — зеленый мох. Тихо. Но, прислушавшись, вы вдруг замечаете новые голоса — стрекотание насекомых.
Спускаемся еще ниже. Густой сумрак. Неподвижные вертикальные полосы серо-зеленого света, неясные пятна черно-зеленой тьмы. Вокруг только стволы деревьев и лиан, бесчисленные темные полосы, натянутые как струны и легко повисшие, змеевидные и ломаные, одиночные и завязанные в пучки — в отчаянном порыве вверх, к свету! Всюду серо-зеленый мох, и лианы кажутся седыми и лохматыми. Вдруг глаз замечает нечто новое — серую дымку испарины. Невероятная, удушающая жара, мокрая слизь вокруг. Нос щекочет тлетворный запах разложения — где-то совсем близко гниют трупы животных и птиц, остатки древесины и листьев. Тихо. Набежит волна оглушительного скрежета, скрипа и треска, потом насекомые стихнут, и опять воцарится глухое и давящее безмолвие. Стукнет дятел, что-то грузно плюхается в полутьме. Что это? Жирная летающая собака сослепу ударилась о дерево или свалилась с ветки ужасная кобра, которая на два метра плюет яд в глаз наткнувшемуся на нее животному. Экваториальные дебри молча потеют и роняют свой ядовитый пот на пышные и нежные ветви высоких папоротников и плаунов. Спускаемся.
Теперь мы на дне семидесятиметрового колодца. Посмотрите вниз, да не шевелитесь, будьте осторожны: под вашими ногами метровый слой опавших листьев и цветов — сверху свежих, а ниже разлагающихся. Не верьте в прочность этого горячего мокрого матраса: он прикрывает и камни, и липкую грязь, и глубокие ямы, наполненные черной водой, в которой нежатся крокодилы, змеи и пиявки, поджидающие вас с голодным нетерпением. Вокруг густая чаща стволов, лиан и воздушных корней толщиной с человеческую ногу, которые десятками свешиваются с раскидистых ветвей и служат подпорками для огромного дерева, растущего на зыбкой почве пото-пото. А великаны семидесятиметровой высоты сохраняют устойчивость другим путем — их корни расходятся от ствола в виде высоких образований, напоминающих доски, поставленные ребром; у ствола такие упоры достигают высоты в два человеческих роста, а то и больше. Между бесчисленными воздушными корнями и доскообразными упорами, преграждающими движение, как высокие стены, плотно стоят папоротники и лежат мертвые стволы.
Слышите протяжный грохот? Это, задушенный беспощадными лианами, отстоял свой век и повалился наземь лесной колосс, ломая по пути десяток деревьев нижних ярусов, сбивая сотни ветвей и обрывая множество лиан. Вот он лежит в липкой грязи, покрытый обрывками и обломками, украшенный пышной зеленью и яркими цветами. Оба конца ствола скрыты справа и слева в непроходимой чаще, вы набрели на какое-то место посредине. Перелезать? Это невозможно: мокрый и скользкий ствол в десять обхватов покрыт ворохом ветвей — взобраться на него и не получить увечья было бы чудом, это долгий и небезопасный труд. Вы слышите странный непрерывный звук — еле слышный, не похожий на все другие звуки. Что это? Это насекомые жуют растительную и животную падаль. Миллионы челюстей движутся и перерабатывают останки старой жизни на удобрение для жизни новой.
Мулай скомандовал: «Полезай, бвана», и Гай спустился на четвереньки и полез в смрадную трубу. Через несколько минут он смог встать. И уже стоя начал пробираться, раздвигая папоротниковые деревья, протискиваться между лианами, лезть вверх на гигантские стволы упавших деревьев, карабкаться по вывороченным корням и падать, падать несчетное число раз — то в мерзкое гнилое месиво, то в ямы, то на острые сучья и камни. Отряд продвигался за день километров на восемь-девять по прямой, хотя фактически проходили вдвое больше потому, что часто приходилось обходить препятствия. За каждым участком особенно плотной растительности лес начинал редеть, появлялись сначала лучи, а потом и снопы солнечного света. Но полянки тянулись недолго. Потом лес опять сгущался, становилось больше лиан, воздушных корней (признак высоких деревьев) и доскообразных упоров. Иногда попадались ручейки, и караван брел по колено в воде.
На пути то и дело встречались тропинки. Их тысячи в самых «непроходимых» дебрях. Иногда они были попутными и облегчали продвижение вперед, но чаще их приходилось пересекать. Гай смотрел, как убегает в зеленый сумрак дорожка шириной в одно животное — бесспорное доказательство обитаемости леса. Каждодневные ливни смывали следы, но в начале пути Гай не раз с волнением видел отпечатки босых ног. Кто эти люди?
Когда-то Конго населяли многочисленные народы, объединенные в большие и могущественные государства. В те времена люди жили на берегах рек, а леса пустовали — их оставили зверям, насекомым и болезням. Но потом начался первый акт африканской драмы: вглубь Черного континента на поиски людей, которых можно было бы продать на вывоз, ринулись работорговцы. Они двигались по рекам и выжигали прибрежные деревни, где как раз и обитало местное население. Так было добыто пятнадцать миллионов рабов и попутно уничтожено сто миллионов человек — женщин, детей, стариков — всех, кто был не нужен. Тогда целые народы снялись с обжитых мест и побрели по лесам куда глаза глядят, опрокидывая другие народы и вызывая общее великое переселение африканского населения сначала на юг, а потом обратно на север. Люди шли во всех направлениях, устилая трупами звериные тропы.
Затем грянул второй удар: началась колонизация. Европейцы выгнали работорговцев и объявили африканские земли своей собственностью. Завоеватели создали армии из африканцев, и солдат одного племени посылали на земли другого племени. Теперь переселяться стало некуда: Африку вдоль и поперек пересекли колониальные границы. И поскольку принудительный набор означал неминуемую смерть, то оставалось одно — бежать. На этот раз населению пришлось оторваться от берегов и долин и попытаться скрыться в лесу: за пятнадцать лет бельгийского господства число жителей Конго уменьшилось наполовину. «Гибнуть в зеленом или белом аду — не все ли равно?» — думали обезумевшие люди и протоптали в лесу первые людские тропинки, взамен тех, по которым раньше крались только звери...
Итурийская лесная тропинка... Если она оказывалась попутной, то караван шагал вперед быстро и за день удавалось пройти до двадцати километров. В таких случаях рано или поздно отряд выходил к деревне, отдыхал, закупал продукты и снова углублялся в джунгли. Так можно было бы без особого труда и без потерь пройти Итурийские леса из конца в конец, если бы у Гая не было точной цели: не вообще пересечь лес, а отыскать определенную точку —факторию № 201. Он не мог петлять по светлым долинам или едва заметным тропинкам: в условиях гилей это неизбежно привело бы к самому страшному — потере направления. Этого Гай опасался больше всего. В конце концов через этот лес для него проходила дорога в кабинет Ла Гардиа. И, сжавши зубы, он вел караван напрямик — пересекая горные кряжи и долины, реки и пото-пото, черные дебри и удобные тропинки.
Гай проснулся от холода. Минут пять лежал скорчившись: болела голова, как вчера и позавчера. Температура +22°. Отекшие ноги с побелевшей от постоянной сырости кожей Гай едва-едва всунул в грязные мокрые сапоги. Выковырнул из кожи впившихся за ночь клещей и побрел умываться. Меж кустов стояла бурая вода. Лужа не широка и не глубока, но вода непрозрачна, и это пугает: что таится в этой теплой грязи? Палкой провел туда-сюда и увидел, как две черные змеи и десяток жаб метнулись в сторону; вынул палку — на ней повисли крупные пятнистые пиявки и бегали какие-то жирные насекомые: вода кишмя кишела всякой гнусной тварью. Рядом дневальный набирал воду в два котла для утреннего супа.
После завтрака груз перераспределили по весу, тюки увязали. По свистку сержанта носильщики выстроились в ряд и взвалили поклажу на головы. Гай дал направление, и караван тронулся. Гай открывал шествие, замыкал его Мулай с охотничьим ружьем на голове. За Гаем шагал богатырь Тумба, ходячий арсенал отряда: у него на голове запас патронов. Минут пятнадцать караван бодро шел по тропинке среди благоухающих кустов. Прошли два километра. Вдруг на пути возникло препятствие. Гай дал свисток Мулаю. Носильщики сбросили тюки и перевели дух. Впереди лежал огромный ствол, запутавшийся в невообразимом количестве лиан.
Гай вскарабкался по сучьям наверх и, держась за лианы, посмотрел на компас. Впереди только лианы и пышные листья. Минут десять отдыхали. Потом образовали цепочку и стали передавать тюки через ствол с рук на руки. Дальше идти стало еще труднее: лес становился выше, появлялись воздушные корни, которые нельзя ни срубить, ни отодвинуть, ни согнуть. Гай протиснулся туда, куда можно протиснуться, и вместе с Мулаем они кое-как растянули корни, а в образовавшуюся узкую щель полезли носильщики, держа на руках тюки. Прошли? В сумраке Гай пересчитал людей. Все!
— Вперед! — скомандовал он и рукой указал направление. Ему казалось, что он — офицер, ведущий свою часть на штурм крепости. Вперед!
И в то же мгновение ноги его соскользнули со ствола, и он упал сначала на вонючую горячую груду гнилья, а потом провалился по горло в черную слякоть... Держась за лианы, Мулай подал приклад винтовки. Гай подтянулся на руках, люди со всех сторон захватили его лианами, и с невероятным усилием он выдернул ноги из смердящей слизи. Пот ручьями бежал по лицу, груди и спине. Присев на корточки, Тумба снял с него пиявки.
—Еще удачно отделался,— силясь улыбнуться, проговорил Гай дрожащим голосом.— Вот в такой яме могут быть...
И слова замерли... Через темную дыру, оставшуюся после его тела, переползала гроза и несчастье здешних лесов — мамба, змея толщиной в два пальца и невероятной длины. Он смотрел на дыру, а черное тело ползло и ползло через нее, слегка извиваясь, и казалось бесконечным.
—Эй, черт побери! Марш! — скомандовал Гай. — Нечего пялить глаза!
И снова работа, тяжелый физический труд, добывающий жалкие метры пути. По всем признакам они углубились в недра высокого леса, и искать обходные тропы здесь было бесполезно. Люди спотыкались, падали, собирали рассыпавшиеся вещи, перепаковывали их и снова взваливали тяжелые тюки на головы, чтобы опять споткнуться или поскользнуться через десять или двадцать шагов.
Нити лиан резали лицо, хватали за ноги; случайно дернешь обрывок лианы, висящей перед глазами, и вдруг высоко вверху что-то загудит, зашевелится — и тяжелейший пучок лиан, сорванных вчерашним ураганом, сбивая при падении тысячи веток, падает на голову.
Гай посмотрел на светящиеся стрелки: 12 часов. Сейчас начнется гроза, ежедневное представление в этом театре ужасов.
Люди собрались в кучу, тюки уложили на высокое место и укрыли прорезиненной материей. Симфония начиналась fortissimo.
Внезапно темень прорезалась полосками ослепительного света. В то же мгновение небо от края и до края лопнуло с таким треском, что все невольно вобрали головы в плечи. Лес загудел, затрясся. Снова взрыв, невероятный треск, грохот и ответный рев леса, в безумном страхе вставшего на дыбы. Потом на отряд обрушилась вода — не дождь, не капли или струи, а сплошной столб воды с грохотом проламывал крышу леса. Сверху посыпались ветви, обрывки лиан, цветы и листья. Мгновение полной тьмы, потом адский взрыв, белые столбы воды среди белых столбов растительности, треск, грохот, тьма и снова новый взрыв. Вобрав голову в плечи и прикрывшись руками, люди жались к земле, ясно сознавая, что это не может продлиться долго, что сию секунду всему конец, что следующий взрыв будет последним — небо не удержится, рухнет на землю, и настанет конец мира.
Вдруг что-то сверкнуло совсем рядом. Гай увидел сквозь пальцы рук, защищающих лицо, и сквозь толстые слои воды, низвергающейся сверху, фиолетово-белые шары. Они легко и плавно скользили в черной сетке лиан, дробясь в диком танце. Потом грянул сильный взрыв, и рванулся хлещущий вихрь изорванных в клочья лиан, пошатнулся сломленный на корню великан в десять обхватов, вой, свист и слепое метание сотен летающих мышей и собак, глухой рев леса, больших и малых деревьев, которые крепко-накрепко обхватили друг друга ветвями и стояли перед лицом этой фантастической грозы как единое целое, как ревущее миллионноголовое животное.
И внезапно потоп кончился. Без перехода, без предупреждения. Гай раскрыл глаза — ливня нет, ветра нет. Звонкое журчание, потом ровная капель. Наконец тишина, в которой всем телом слышен один ровный звук. Это насекомые с сильными челюстями беспощадно ринулись на уничтожение того, что сбито ливнем.
А потом раздалось радостное птичье пение. Какая свежесть! Как легко дышится! Гроза и ливень длились четверть часа. Казалось, что солнце осветит лишь кладбище и леса уже не будет, но вот он стоит, герой и победитель, в грозном великолепии, во всей своей исполинской силе, и проскользнувший тоненький золотой луч освещает синюю стрекозу, грациозно присевшую на нежную бледную орхидею.
— Вперед и вперед! Чего встал, черт побери! Клади свой тюк и пошел, собака! — орал Мулай.
И снова свистки и падения в грязь, ручьи пота и пинки капрала, и хриплая ругань, и опять свистки, и так без конца.
Какой нечеловеческий труд! Постепенно люди вышли из себя: конечно, это бой, ибо только в бою можно видеть такие озверелые глаза, оскаленные зубы, искаженные яростью лица. Теперь все бессмысленно лезли вперед, не глядя ни на что, падали, подымали тюки и снова продирались дальше и дальше. Вперед! Только вперед!
Лес стал ниже — исчезли досковидные корни-подпорки, потом корни-ходули. Заметно посветлело. Вот и бледное предвечернее небо, по которому лениво ползут розоватые тучки. Пора на привал: ночевать в гуще леса слишком опасно — ведь там нельзя разжечь огонь.
Полчаса караван брел по мелкой воде пото-пото. Воодушевление прошло, усталые люди едва передвигали ноги. Ни одного слова, только глухой кашель, вялый крик, чтобы спугнуть небольшого и юркого лесного крокодила, который одним взмахом челюстей перекусывает ногу. Гай прыгал по камням и кочкам, пока одна из кочек не сделала под ногой судорожное движение и не обдала его фонтаном грязи из-под бронированного хвоста.
Кустарник и мелколесье! Все так устали, что готовы повалиться на первом пригорке. Вот он! Гай раздвинул ветви и отскочил: на сухом холмике собрались змеи и грелись в лучах заходящего солнца. Сотни змей лежали грудой — зеленые, золотистые, бурые, черные, полосатые, узорчатые, матовые и блестящие... Было что-то гипнотизирующее в этом ужасном зрелище, и люди стояли молча, не имея силы оторвать зачарованных глаз. Потом вяло поплелись дальше.
Пригорок найден, вещи разложены кольцом, в середине его устроились люди. Запас хвороста собран, и суп уже булькает в двух котлах. По дороге сержант застрелил крупную антилопу, и теперь мясо разделено на равные куски и каждый может сам его поджарить.
Воздух медленно остывает, но пока не стало холодно, люди сидят у костра в приятной истоме.
Разговор не клеится потому, что все говорят на разных языках. После выступления из Леопольдвиля Гай обнаружил в одном из тюков портативный граммофон полковника Спаака с одной пластинкой — «На моем жилете восемь пуговиц». Как этот ящичек попал в вещи Гая, было ясно: в ярости убегая из номера гостиницы, Спаак забыл его. Гай представил себе печаль полковника, но исправить дело было нельзя, и граммофон отправился в Итурийские леса. Люди с нетерпением ждали момента, когда Гай выкурит сигарету и вынет из тюка чудесный ящичек. Гай заводил его не спеша. Носильщики, вытянув шеи и выпучив глаза, смотрели прямо в маленькое отверстие рупора. Накручивания пружины и установки пластинки они не замечали, в их сознании это не было связано со звучанием голоса. Они слышали пластинку каждый вечер, но неизменно повторялось одно и то же: при первых звуках оркестра все вздрагивали и пятились назад, потом, локтями отпихивая друг друга, лезли вперед и замирали. Они знали, что маленький человечек, сидящий в ящике, сейчас запоет живым голосом, и ждали. Бравурная часть песенки вызывала оцепенение и испуг: медленно кольцо людей раздвигалось, задние вставали на ноги. Сквозь кусты Гай видел светящиеся зеленые точки. Это слушали звери. Они тоже встревожены и поражены. Но когда тот же голос делал паузу и потом вдруг трагическим шепотом произносил последние слова тоски и отречения, раздавался взрыв хохота. Все смеялись до слез, указывая пальцами на ящик и одобрительно кивая головой. Маленький человечек, запертый белым начальником в коробке и жалующийся оттуда, не вызывал ни малейшего сочувствия!
Желая укрепить свое влияние на носильщиков, Гай объяснял им, что это добрый дух, пока он жив, все будут живы и поход окончится счастливо.
Носильщики осматривали ящик самым тщательным образом— заглядывали в рупор, прикладывали к крышке уши и даже нюхали. «Музунга?» — спрашивали Гая хором. Он важно кивал головой. Тощий парень по имени Ламбо добродушно протягивал кусочек жареного мяса и жестом давал понять — это для него, для пленника! Гай не брал подаяние, и все начали спорить — чем он кормит человека? Когда? Как дает ему пить?
Однако усталость взяла свое. Носильщики улеглись. Холодная сырость поползла по кустам, потянуло в сон. Только капрал и Гай одеты, им не холодно. Они зажгли последние на сегодня сигареты и начали тихую беседу.
— Ты какого племени, Мулай?
— Бамбара.
—Но ведь бамбара живут во французской колонии, далеко отсюда.
— Да, бвана, на реке Нигер. Это Франция.
— Как же ты попал сюда, на границу Уганды?
—Служил на границе у французский офицер. Раз его проиграл карты все деньги бельгийский офицер. Сказал на бельгийский офицер: «Меня деньги нет. Тебя бери мой солдат. Хороший солдат. Все знает». Хороший французский офицер, морда толкал мало.
—И сколько же он задолжал денег?
— Много. Сто франков. Я слышал. Лицо его выражает гордость.
— Ну, а бельгийский офицер?
—Он скоро болел, ехал домой. Мне записал новый срок на эта граница.
—А подданство? Ты же не бельгийский подданный?
Мулай смотрит на Гая. Чешет затылок.
— Не понимать.
— Ты помнишь родную деревню? Жизнь там? Свою семью?
— Аллах сотворить мужчина для война и женщина для дом: мужчина держать оружие, женщина — мотыга. Я мужчина.
— Ну, и что же было дальше?
— Жил в Дакаре. Учил стрелять. Солдаты получать мазанка и женщина. Она день приготовлять пища, ночь спать с солдат.
— Как же ты ее нашел?
— Французский сержант давать каждый солдат. Старые солдаты нам оставлять, мы тоже молодым давать, когда ехать Париж.
Гай поворачивается к Мулаю: Париж! Вот в гуще Итурийских лесов сидят два человека, которые видели Париж.
— Мулай, расскажи скорей о Париже! Ты видел Париж?
— Мой хорошо знать Париж. Хорошо знать.
— Ну, так говори же, говори!
— В Париж очень твердый спать. Полы казарма — камень. Здесь — вот, трава, мягкий. Париж — твердый, очень твердый. Бок болит день, бок болит ночь. Париж холодный: зуб з-з-з. День з-з-з, ночь з-з-з.
— Но ведь город-то сам какой чудесный, Мулай! Человек получает удовольствие уже от самого города! Ведь правда же? Правда?
— Правда, бвана.
Гай старался уснуть. Двадцать четыре человека мучились в тяжелом забытьи. На поляне тускло мерцало пламя костра, освещая фигуру дежурного. Меж кустами уже повис холодный туман.
А завтра будет опять отчаянная борьба за километры, те же опасности и страдания, гроза и ливень и такая же ночь на следующей опушке.
Однажды настал полдень, отгремел обязательный ливень, и после него Гай услышал журчание в кустах. Это стекала куда-то вниз дождевая вода: значит, они находились на склоне горы. Гай справился по солнцу и карте и с удовольствием установил, что вышел на нужное место и вполне своевременно. Все шло согласно расчетам: нужно пройти этот невысокий кряж вдоль, по боковому склону спуститься в низину и пересечь болото, на плотах перебраться через широкую реку и начинать подниматься в гору. Впереди откроется двурогая вершина. Там нужно будет взять курс на седловину; через день пути должны открыться обжитые места и шоссе. Дальнейшее будет зависеть от определения точки выхода — по обстоятельствам будет нужно свернуть по дороге или вправо или влево, и через несколько дней пути отряд войдет в ворота фактории № 201. Генеральный отдых, стирка. Потом чисто выбритый и надушенный, щеголяя бодрым видом своих людей, Гай появится при дворе короля Бубу. Это будет прощание с Африкой, с настоящей Африкой. Затем Европа...
Идти по ровному месту в условиях экваториальной гилей нелегко, но пробираться по лесным дебрям напрямик, через камни и рытвины, при значительном наклоне почвы — еще труднее. Носильщики карабкались по камням с тяжелой поклажей на головах совершенно босые, но и Гаю в сапогах крепко доставалось от беспрерывного выворачивания ступни и от ушибов при частых падениях. Лианы и зелень прикрывали поверхность примерно до уровня колен, и нельзя было правильно рассчитать положение ступни по отношению к поверхности. Через несколько часов у него заболели суставы ног от перенапряжения и голова от сотрясений. Несколько раз он тяжело упал — сказывалось отсутствие пальцев на одной ноге — и довольно сильно ушибся. Часов в одиннадцать дня сапог заклинился между камнями, Гай упал на бок и слегка вывернул ногу в щиколотке. Минут пять он стоял молча, сжав зубы от боли, потом сгоряча сделал несколько шагов, но боль заставила остановиться. Прихрамывая и опираясь на палку, он потащился было дальше, но к полудню выбился из сил.
—К черту, давай отдохнем, Мулай! — наконец не выдержал он и повалился на камень.
— Да, но...
— К черту всякие «но»!
— Но...
Голова трещала, и щиколотку ломило, в длинные споры пускаться у него не было сил. Гай молча смотрел на капрала, глаза в глаза. Мулай замялся, но все-таки вытянул руки по швам и отчеканил:
—Сейчас дождь, бвана. Идти дальше надо.
Он указал рукой на другой склон узенького оврага. Гай посмотрел на тучи, прислушался к отдаленному грому. Карабкаться по камням вверх он не мог. И, словно читая его мысли, носильщики загудели: они уже сбросили ноши, им тоже хотелось отдохнуть, и они глухим ропотом поддержали начальника.
— Ладно. До дождя успеем!
Получше устроив ногу, Гай хотел прилечь, но услышал странный шум, который не был громом. Поднял глаза и увидел, как вверху, метрах в двадцати, в том месте, где овраг резко загибался в сторону, мгновенно выросла стена тускло блестящей грязи, веток и сучьев. Через секунду грязь, обломки и мутная вода с шумом обрушились на людей.
Так поймал экспедицию ливень, который уже грянул где-то выше по склону горы: он опередил тяжелое движение туч. Сейчас поток достиг и оврага.
Несколько секунд Гай несся вниз среди сучьев и камней. Потом завяз в необычайно пышном кусте на нижнем изгибе оврага, ухватился за ветви и приподнялся на руках. Кругом было почти темно, небо рассекали во всех направлениях чудовищные молнии, воздух сотрясался от взрывов. Мертвый фиолетовый блеск изменил очертания предметов, и Гай с трудом нашел удобный развилок ветвей, пролез в него и выбрался из ревущей воды, которая уже переполнила овраг и катилась прямо через кусты вниз по склону. При вспышках молнии Гай увидел еще несколько фигур — люди спасались из потока, карабкались в лес.
Через четверть часа выглянуло солнце, лес расправил свой наряд и заблистал новой красотой. Что же случилось с отрядом?
Из кустов вынули три исковерканных трупа, избитых камнями, исколотых и распоротых сучьями. У одного носильщика позвоночник был переломлен так, что труп сгибался, как резиновый. Пяти человек не было, и напрасно люди кричали, звали, обследовали местность далеко вниз и ждали потом до вечера. Из двадцати четырех человек в живых, кроме ван Эгмонда, оставалось шестнадцать: капрал и пятнадцать носильщиков, в том числе великан Тумба. Все получили легкие ушибы и ссадины, но серьезно никто не пострадал. Оставшиеся сохранили способность двигаться, и караван утром мог тронуться дальше.
Потери в снаряжении были не менее значительными. Гай тщательно обыскал все кусты под горой, но все, что судьба им оставила, было найдено вблизи, до изгиба: первый мощный удар воды поднял тюки и ударил их о кусты на месте, где овраг резко поворачивал в сторону. При этом всплеске спасся Гай и остальные, а тюки даже не развязались: вода просто вдавила их в плотную зелень. Но люди и тюки, обогнувшие место изгиба, погибли: далеко внизу, среди мокрой зелени нашли не только изуродованные трупы, но и отдельные вещи — банки со спичками, концентратами, глюкозой и солью, коробки с патронами, ружья. Три четверти имущества было потеряно, но самое ценное сохранилось. Экспедиция могла существовать, могла идти вперед. Теперь главное заключалось в форсировании марша, потому что людей осталось больше, чем запасов. Гай беспрерывно ощупывал болтавшуюся через плечо сумку с инструментами и компас на шее: раз сохранилось это — значит, сохранилась и жизнь. Возвращаться обратно было далеко, сворачивать в сторону — опасно, ведь ему дали не общую карту, а вырезку в виде ленты, на которой был отмечен маршрут и ничего больше, ни одного упоминания о человеческом жилье.
Вечером Гай собрал людей и через капрала объяснил им положение. Вещи перепаковали так, чтобы каждый мог получить свою долю груза. Трупы оттащили в кусты.
Когда все поели, Гай приготовил себе мягкое ложе и лег. Мысли теснились в голове, обгоняя друг друга: об ускорении марша, о необходимости усилить поиски дичи. Они приближались к болоту, где будет птица.
Кто-то тронул его за плечо. Гай открыл глаза. Тумба.
— Бвана, где ящик?
— С патронами? Зачем они тебе? Великан нетерпеливо отмахнулся.
— Где маленький живой человек? Гай засмеялся. Дети!
— Иди спать, Тумба!
Он повернулся и закрыл глаза. Так вот, завтра... Снова рука на плече, на этот раз она тяжелая и твердая.
—Бвана, где маленький человек, который наша жизнь? Где?
Большие черные глаза смотрели в упор, возбужденно и требовательно. За спиной великана торчали головы других носильщиков и капрала. «Весь лагерь на ногах. Что за черт...» — мелькнуло в голове Гая.
Он сел и заговорил спокойно, с улыбкой:
—Представления больше не будет! Пластинка унесена водой, потому что тюк раскрылся, ящик выпал из него и был разбит. Ложитесь спать!
Но люди не двигались с места.
—Ящик не надо,— заявил Тумба.— Надо маленький человек. Ты говорить — мы жить, пока он жить. Ты сам говорить. Где он?
Вокруг Гая плотное кольцо людей. «Самое скверное — капрал среди них,— думал он.— Тянет шею из-за спины, дурак, вместо того, чтобы протиснуться вперед и стать с оружием рядом со мной!»
Спокойно Гай растолкал людей и нашел в кустах разломанный ящик. Показал его, разломал совсем и вынул пружину. Объяснил значение пружины и зубчатых колес. С размаху бросил дощечки в огонь костра, а механизм — обратно в кусты. Вытер руки о штаны. Сунул в рот сигарету.
—Ну, поняли? Все! Спать! Капрал, уложи людей! Живо! Гай повернулся было к своему ложу, но Тумба опять шагнул вперед.
— Маленький человек умирать? — спросил он громко.— Он тонуть?
— Его не было, Тумба! Слышишь! Не было! Ты видел пружину? Была только пружина!
Носильщики смотрели из темноты, их глаза светились красным светом от пламени костра. Потом все понуро разошлись и покорно легли на землю.
Гай смертельно устал от хождения по камням... От катастрофы... От своей оплошности... Лежа на груде листьев, он глядел в темноту. Вскоре вой гиен и тявканье шакалов возвестили, что трупы обнаружены. Лесные похороны начались.
Жгучая боль за погибших... Жгучий стыд за свой промах.
Потом мысли естественно переключились на будущее. «Получен жестокий урок,— думал Гай.— На моей ответственности еще шестнадцать человеческих жизней, и я учту случившееся!» Он давал себе клятвы, самые торжественные и страшные,— быть более внимательным и человечным... Пытался закрыть глаза, но это не помогало: мертвые встали перед ним.
С горьким чувством Гай ковылял впереди своего поредевшего отряда, вновь и вновь обдумывал случившееся. Конечно, он сам виноват, что поддался слабости. Вместе с тем вчера произошло еще что-то другое, тоже очень важное: первые признаки падения дисциплины. Люди замялись, не сразу выполнили распоряжение, потом подчинились, но явно неохотно. Это было вчера. Ну, а что может случиться завтра? Ой, как скверно... А если бы они продолжали шуметь? Если бы начался бунт?
Гай не знал, что думать.
Прыгнув с высокого камня, перегруженный носильщик Жан сломал себе ногу. Камень был повыше, чем тот, где Гай заклинил свой сапог, нога была голая, сапог плотно не облегал и не поддерживал ее, и на голову давил тюк. Объективно все это было просто, как выеденное яйцо. Ну, а что дальше? Тащить раненого на носилках? Бамбук в горах не растет, пришлось ломать шесты из сучковатых ветвей, а кресло мастерить из лиан. Все это сильно увеличило вес носилок и уменьшило удобство переноски на голых плечах, да и прыгать по камням или продираться сквозь заросли с такой длинной ношей оказалось почти невозможным. Как ни старались носильщики координировать свои движения, все же раненый Жан несколько раз выпадал из лиановых качелей. С другой стороны, вес пяти тюков при перераспределении груза так увеличил нагрузку десяти носильщиков, что они не могли передвигаться как следует. Караван с большим напряжением сил продвинулся километров на десять и остановился. Сделали привал. Капрал убил трех обезьян, и так как негры не едят обезьяньего мяса, считая это грехом, то капралу пришлось пустить в дело пинки, и он силой принудил людей разобрать свои порции.
Когда стемнело и все улеглись спать, Мулай отозвал Гая в сторону. —Бвана! — начал Мулай, глядя на начальника детскими и свирепыми глазами.— Ты помнишь ребенок? Ты день держать двадцать пять человек за один ребенок. Зачем? Носильщик ходить за куст, ребенок душить, сидеть до вечера. Тебе говорить — дать мать. Ты знать это?
—Подозревал.
—Хорошо. Что теперь? Шестнадцать человек погибать за один?
— Нужно нести, Мулай. Нужно.
— Но гора и болото?
Гай не знал, что ответить. Понимал, что это невозможно, и не находил слов.
—Капрал, мы не можем бросить живого человека на съедение зверям! Мулай остро посмотрел на Гая.
—Тебе заметил, бвама,— люди тебя теперь не любить. Гай отвел взгляд.
—Ты врать, вот что. Врать! Черный врать, белый нет. Кто врать — верить не надо.
С искренним удивлением Гай повернулся к капралу, который стоял навытяжку, не улыбаясь и глядя ему прямо в глаза.
—Что же я врал, Мулай?
—Маленький человек нет. Ты говорить — совсем нет человек. Ты врать! Ему уходить, караван несчастье. Тебя виноват: маленький человек давать гулять, людям врать ему нет на свет. Тебя теперь не слушать. Тебе не слушать – мне не слушать.
Видел — меня р-р-р, как собаки, за мясо обезьян. Р-р-р сегодня меня, р-р-р завтра тебя. Они помолчали.
—И все-таки я не могу бросить живого человека леопардам, пойми же, пойми — не могу!
И снова Мулай остро посмотрел в глаза хозяину.
— Я все понимать. Все хорошо. Я делать.
— Что именно?
—Ты спать, бвана. Завтра — все хорошо. Много-много хорошо. Я — все.— И Мулай ткнул себя в грудь.
Всю ночь Гаю снился какой-то сумбур. Но под утро приснился леопард, и Гай сначала выстрелил и только потом увидел, что ловко пристрелил опасного хищника. Выстрел прозвучал совершенно реально. Во сне Гай почувствовал радость и успокоился. Потом снилось что-то далекое, милое, желанное.
Утром, едва открыв глаза, он вскочил: что с раненым? Все спали — в горах комары беспокоили меньше, и сон стал здоровым и глубоким. У костра сидел капрал.
— Мулай, а где же раненый? Его нет на месте!
— Ему место там! — Капрал указал на заросли. Гай отшатнулся.
— Меня ему мало-мало убивать.
Долго Гай смотрел в детские и свирепые глаза.
—Ты сказать — не надо давать звери живой. Я давать им совсем мертвый.
И опять караван пошел вперед, спускаясь и поднимаясь по откосам невысоких гор.
В следующую ночь случилось новое несчастье: днем пересекли тропинку, а ночью убежали пять человек, унеся с собой оба ружья, все патроны, всю соль, все спички и лучшие продукты. С вечера Гай и Мулай перезарядили обоймы своих пистолетов и взяли в карманы по коробке спичек. Это было все, что осталось.
Пришлось ускорить марш. В тот же день один носильщик отстал, обессилев. Остальные взяли его ношу, но к ночи он не вернулся, а потом все слушали вой гиены и лай шакалов где-то совсем близко. Поднялись молча и молча шли весь день.
Вечером случилось ужасное: бунт.
Это произошло в густом кустарнике. Мулай стрелял весь день, но из пистолета попасть в дичь трудно. Он истратил обойму, никого не подстрелил, и вечером была роздана жирная мука с солью — по щепотке на каждого. Началась ссора… Как раз в это время какой-то зверь зашуршал в кустах. Гай ринулся туда и увидел олениху с теленком. Животные запутались в зарослях, причем мать явно поджидала детеныша. Гай промазал по матери, но удачно свалил теленка. Остался один патрон. Бросился в лагерь, чтобы вызвать людей прежде, чем шакалы в клочья разорвут добычу, но впопыхах потерял свой след. Крикнул — нет ответа. Крича на бегу, он сделал круг и нашел след. Подбежал и увидел в зеленых сумерках картину, от которой у него кровь застыла в жилах.
Носильщики тащили в стороны тюки с провиантом; капрал держал их обеими руками, сильно упираясь ногами в лежащий ствол дерева. Тогда стоявший в стороне Тумба поднял камень и с размаху ударил Мулая по темени. Гай увидел глубокую вмятину. Секунду тот покачался на ногах, обливаясь кровью. Тумба замахнулся снова. Гай выскочил на поляну и дико закричал. Тумба бросил камень и отошел в сторону.
Когда в отчаянии он припал к телу Мулая, то увидел, что на груди, прямо под медалью, подвешена на тонкой лиане граммофонная пружина и зубчатое колесо.
Ужасное время...
Есть было нечего, и не было огня. Тюки бросили. В густом лесу люди шли кучкой, на полянах разбегались в стороны в поисках съедобных плодов, листьев и корней. Тут-то и выяснилось, что давно оторванные от природы люди, для которых перенесение тяжестей стало профессией, забыли лес и уже не умели отличить полезное от вредного: рвали и жевали все подряд. Последствия сказались через день: поносы и отравления. Заболевшие плелись день до привала, ночью стонали и вертелись на ложе из листьев, а к утру делались тихими и вялыми. Гай наклонялся и в зеленом сумраке видел все тоже: страшно осунувшееся лицо, торчащий нос. У негров носы приплюснутые, широкие, но теперь носы как будто вытянулись и сразу лица стали непохожими, чужими. С злобным и бессильным ворчанием голодные люди поднимались и ковыляли вперед. Умирающих бросали. Гай не мог заставить живых ждать смерти заболевшего, хотя они и думали, что его пистолет заряжен. Негры надеялись, что скоро набредут на деревню. Гай тоже надеялся, но это были особо безлюдные и безотрадные места: мелколесье и бесконечные пото-пото, крокодилы и птица. Правда, встреча с леопардом здесь казалась маловероятной, но зато уж совсем невероятной представлялась встреча с людьми. Но погибающие всегда исступленно верят, надеются вопреки трезвому рассудку, и эти живые скелеты с вспухшими животами тоже верили и упорно, с удивительным напряжением всех сил стремились вперед и вперед. Гай шел во главе этой жалкой кучки и указывал направление; замыкающим был долговязый Ламбо, который по мере сил старался держать людей вместе. Теперь он стал помощником вместо Мулая.
Гай назначил Ламбо замыкающим потому, что кроме него лишь этот носильщик сохранил силы. Почему? Каким образом? Это было удивительно, но у Гая не было сил удивляться и желания думать об этом. Ламбо даже не похудел. Легко и свободно он шел, время от времени протягивая руку и обрывая на ходу листья. Он ел как все, но живот у него не был вздут, и он ни на что не жаловался. Каждый день он совал Гаю пучки съедобных листьев или два-три плода. Гай рискнул съесть, и ничего не случилось.
До боли ясно запомнилась последняя смерть.
Очевидно, на этот раз сдало сердце. Они шли втроем. Вдруг две черные руки сзади обхватили шею Гая. Кто-то повис у него на спине. Оба качнулись и упали в грязь. Еле-еле поднявшись, Гай вытянул дрожащие руки, приготовившись обороняться: ему показалось, что носильщик напал на него. Ламбо спокойно жевал большой красный медовый цветок и равнодушно смотрел на носильщика, который лежал у его ног в неглубокой воде, лежал на спине и захлебывался: у него не было сил слегка поднять голову. Вода затекала в судорожно раскрытый рот. Гай приподнял его голову. Носильщик несколько раз жадно вдохнул горячий зловонный воздух, потом судороги прошли по страшно исхудавшему телу, умирающий вытянулся, и голова его вдруг повисла в руках у Гая. Минуту тот глядел на лицо, покрытое грязью и предсмертным потом, потом медленно опустил голову в воду.
Долговязый Ламбо продолжал сосать красный цветок. Пошатываясь, Гай отошел в сторону, выбрал сухое место, разделся и опять вошел в воду, в сапогах — от пиявок, с болтающимся на груди компасом. Он хотел освежиться. Они остались вдвоем в этом ужасном лесу. Долговязый больше не был носильщиком: он стал единственным товарищем и утешением в этом мире, и Гай чувствовал, что нужно сказать ему несколько слов. Но Ламбо не знал французского языка, и Гай подумал, что следует показать ему свою дружбу жестами...
Вода была очень теплая. Лягушки нехотя прыскали из-под ног. Гай помочил лоб и виски и некоторое время стоял, закрыв лицо руками. Сколько времени? Неизвестно. Просто стоял. Потом забыл о купанье, увидел, что стоит голый, и подумал: «Почему это я стою в луже? Как странно... Они все, все умерли... Да. Все. Умерли». Повернул и побрел на берег
Вышел и увидел, что вещей нет. Нет пояса с незаряженным пистолетом, сумки с инструментами и тряпья. Все исчезло.
Долговязый обокрал его и исчез в лесу. Гай остался один.
Некоторое время он стоял и смотрел на примятую траву и след босой человеческой ноги. Шагов десять отпечатки были отчетливо видны на мокрой земле, но дальше начиналась другая лужа, а позади нее — черный лес. Бежать за вором — бесполезно. Он уже выиграл время и расстояние, и погоня окажется безрезультатной, тем более что трудно будет найти след на другой стороне воды и затем не потерять его в лесу. Да и что бы это дало? Принудить Ламбо идти вместе нет возможности, он уйдет ночью, завтра, в любое время.
Теперь надо думать дальше. Спичек нет. Ночью нападут звери, и все будет кончено. Спать в лесу без огня нельзя. Кормиться в лесу без оружия тоже невозможно. Что же делать? До фактории далеко, несколько суток пути — нужно перейти заболоченную низину, переправиться через кишащую крокодилами реку, войти в многоярусную гилею и найти в ней дорогу. Сделать это одному человеку нельзя. Значит...
Значит, остается умереть.
Покончить с жизнью лучше всего поскорее, еще до вечера, чтобы не обманывать себя, не ждать смерти в когтях зверей. Умереть нужно сейчас.
Гай наклонился, зачерпнул воду и намочил голову. Потом что-то толкнуло его в лоб. Он резко вздрогнул. Петля.
Это была петля из тонкой зеленой лианы, одна из тысяч петель вокруг. Вчерашний грозовой шквал завязал ее, сегодняшний развяжет. Ничего особенного: обычная петля.
Гай с минуту смотрел на нее. Потом вдруг с особой ясностью представилось нападение зверей, весь беспредельный ужас последней минуты. И Гай решился.
Неподалеку косо торчал из воды невысокий ствол поваленного грозой дерева. Прямо над ним лениво покачивалась тонкая гибкая лиана, свесившаяся с ветви раскидистого дерева. Хлюпая по воде, Гай подошел, скользя коваными сапогами по мокрой коре, взобрался на пень и, став на цыпочки, завязал петлю высоко над своей головой. Потянул. Лиана выпрямилась, как струна, петля опустилась настолько, что можно было надеть на шею и, спрыгнув с пня, повеситься по всем правилам проверенной веками техники.
Гай вздохнул и просунул голову в петлю, оттягивая ее обеими руками. Упоительно выглядит мир, если смотреть на него из петли. Было часов пять — лучшее время в экваториальных лесах. Над головой —безоблачное голубое небо, вокруг лес, украшенный разноцветными пятнами цветов, ярких листьев и пестрых птиц, внизу — синее зеркало лагуны, в которой отражены все живописные подробности этой прелестной картины. Колени Гая дрожали мелкой противной дрожью. Стайка ярких попугайчиков спустилась на нижнюю ветку.
—Ха-ха! — крикнул один прямо ему в ухо.
Гай с трудом поднял голову. Птица с любопытством наклонилась, черный глаз насмешливо заглянул ему в глаза. — Ха? — спросил попугай.
— Нет. Не боюсь! — ответил Гай.
— Ха-ха-ха! — подавился от смеха попугай. Гай задрожал от ярости.
—Не хочу умирать, но нужно! И я не боюсь, слышишь? — крикнул он пестрой птице.— Ну, смотри!
Гай сжал зубы. Удобнее стал на пне. И увидел на берегу лагуны Ламбо...